denis_poltavets | (no subject)

              Среди украинцев критически мало тех, кто готов организовывать и упорядочивать жизнь вокруг себя. Вот, скажем, я - у меня в голове, скажем, пять глобального значения бизнес-идей. Но я ничего не делаю, чтобы их реализовать, даже не знаю, может быть, они уже реализованы. Это ж нужно взять ответственность за себя и за сотрудников, бегать и суетиться, корректировать свои отношения с реальностью, подвергаться критике и унижениям в разных инстанциях, и такое. Нет, "хохлы" в моем лице и вообще в любом лице к переоценке всех ценностей не готовы.
               Может быть, слишком страшно было жить в последние 100 лет (не знаю, может, и раньше тоже). Пять поколений - войны, революции, голод, опять войны, опять голод, потом опять революции - все это вошло в информационный код, передаваемый детям в ходе кормления грудью: не высовывайся, тебе больше всех надо? а кто ты такой? и пр. знакомые с детства формулы. Пресловутая "хата с краю" докатилась до своего абсурдного положения. Край достигнут и вот - общество вышло за пределы добра и зла, чего, например, усиленно не хочет признать Виктор Ющенко - человек и Президент. В Украине торжествует постмодерн - нам больше нечего хотеть, кроме своей смерти или сумашествия. У нас уже все было, и ничто из бывшего не спасло нас. Я бы сравнил эту ситуацию с поздним Римом, времен подъема христианства. Теперь только чужой бог может еще спасти остатки общения, с трудом поддерживаемого в некоторых оазисах, вроде средних школ, государственных учерждений и небольших населенных пунктов.
                Подтверждений того, что Украина представляет собой торжество ницшеанской мысли так много, что перечислю только смешные и последние.
                Например, мэр Киева все чаще в своих речах упоминает т.н. "бабушек" - своих избирателей пенсионного возраста, которых он взял в долю от распила городского бюджета.
               "Киев находится во власти бабушек Черновецкого", - говорю я Фридриху Ницше.
                Фридрих Карлович отвечает мне целыми страницами и даже главами, описывающими разные стороны такого положения дел.
                Низший вид («стадо», «масса», «общество») разучился скромности и раздувает свои потребности до размеров космических и метафизических ценностей. Этим вся жизнь вульгаризуется: поскольку властвует именно масса, она тиранизирует исключения из нее, так что эти последние теряют веру в себя и становятся нигилистами.
                Все, что было содеяно на земле против “знатных”, “могущественных”, “господ”, не идет ни в малейшее сравнение с тем, что содеяли против них евреи; евреи, этот жреческий народ, умевший в конце концов брать реванш над своими врагами и победителями лишь путем радикальной переоценки их ценностей, стало быть, путем акта духовной мести. Так единственно и подобало жреческому народу, народу наиболее вытесненной жреческой мстительности. Именно евреи рискнули с ужасающей последовательностью вывернуть наизнанку аристократическое уравнение ценности (хороший = знатный = могущественный = прекрасный = счастливый = боговозлюбленный) – и вцепились в это зубами бездонной ненависти (ненависти бессилия), именно: “только одни отверженные являются хорошими; только бедные, бессильные, незнатные являются хорошими; только страждущие, терпящие лишения, больные, уродливые суть единственно благочестивые, единственно набожные, им только и принадлежит блаженство, - вы же, знатные и могущественные, вы, на веки вечные злые, жестокие, похотливые, ненасытные, безбожные, и вы до скончания времен будете злосчастными, проклятыми и осужденными!"
                   Позор для всех социалистических систематиков, что они думают, будто возможны условия и общественные группировки, при которых не будут больше расти пороки, болезни, преступления, проституция, нужда… Но ведь это значит осудить жизнь…Не в воле общества оставаться молодым. И даже в полном своем расцвете оно выделяет всякие нечистоты и отбросы. От старости не спасешься учреждениями. И от болезни так же. И от порока.
                    Социализм,— как до конца продуманная тирания ничтожнейших и глупейших, т. е. поверхностных, завистливых,
на три четверти актеров — действительно является конечным выводом из «современных идей» и их скрытого анархизма, но в тепловатой атмосфере демократического благополучия слабеет способность делать выводы, да и вообще приходить к какому либо определенному концу. Люди плывут по течению, но не делают заключений. Поэтому, в общем, социализм представляется кисловатой и безнадежной вещью; и трудно найти более забавное зрелище, чем созерцание противоречия между ядовитыми и мрачными физиономиями современных социалистов и безмятежным бараньим счастьем их надежд и пожеланий.
                    В учении социализма плохо спрятана «воля к отрицанию жизни»: подобное учение могли выдумать только неудавшиеся люди и расы. И в самом деле, мне бы хотелось, чтобы на нескольких больших примерах было показано, что в социалистическом обществе жизнь сама себя отрицает, сама подрезает свои корни. Земля достаточно велика, и человек все еще недостаточно исчерпан, чтобы такого рода практическое поучение и demonsratio ad absurdum представлялись мне нежелательным и, даже в том случае,если бы они могли достичь своей цели лишь ценою затраты огромного количества человеческих жизней. Как бы то ни
было, но пусть и в качестве беспокойного крота под почвою погрязшего в своей глупости общества социализм может представить нечто полезное и целительное; он замедляет наступление «на земле мира» и окончательное проникновение добродушием демократического стадного животного, он вынуждает европейцев к сохранению достаточного ума, т. е. хитрости и осторожности, удерживает их от окончательного отказа от мужественных и воинственных добродетелей,— он до поры до времени защищает Европу от угрожающего ей marasmus femininus
                 Или взять последние похождения

lumpen и

dadakinder в Госкомвомор.
                "Государственная Комиссия по вопросам морали запрещает мультфильмы, книги и профессии", - жалуюсь я философу.
                Восстание рабов в морали начинается с того, что ressentiment сам становится творческим и порождает ценности: ressentiment таких существ, которые не способны к действительной реакции, реакции, выразившейся бы в поступке, и которые вознаграждают себя воображаемой местью. В то время как всякая преимущественная мораль произрастает из торжествующего самоутверждения, мораль рабов с самого начала говорит Нет "внешнему", "иному", "несобственному": это Нет и оказывается её творческим деянием. Этот поворот оценивающего взгляда - это необходимое обращение вовне, вместо обращения к самому себе - как раз и принадлежит к ressentiment: мораль рабов всегда нуждается для своего возникновения прежде всего в противостоящем и внешнем мире, нуждается, говоря физиологическим языком, во внешних раздражениях, чтобы вообще действовать, - - её акция в корне является реакцией. Обратное явление имеет место при аристократическом способе оценки: последний действует и произрастает спонтанно, он ищет своей противоположности лишь для того, чтобы с большей благодарностью, с большим ликованием утверждать самое себя, - его негативное понятие "низкий", "пошлый", "плохой" есть лишь последовый блеклый контрастный образ по отношению к его положительному, насквозь пропитанному жизнью и страстью основному понятию: "мы преимущественные, мы добрые, мы прекрасные, мы счастливые!" Если аристократический способ оценки ошибается и грешит против реальности, то только в той сфере, которая недостаточно ему известна и знакомства с которой он чопорно чурается: при известных обстоятельствах он недооценивает презираемую им сферу, сферу простолюдина, простонародья; с другой стороны, пусть обратят внимание на то, что во всяком случае аффект презрения, взгляда свысока, высокомерного взгляда - допустив, что он фальсифицирует образ презираемого, - далеко уступает той фальшивке, которою - разумеется, in effigie - грешит в отношении своего противника вытесненная ненависть, месть бессильного.
                    В то время как благородный человек полон доверия и открытости по отношению к себе, человек ressentiment лишён всякой откровенности, наивности, честности и прямоты к самому себе. Его душа косит, ум его любит укрытия, лазейки и задние двери; всё скрытое привлекает его как его мир, его безопасность, его услада; он знает толк в молчании, злопамятстве, ожидании, в сиюминутном самоумалении и самоуничижении. Раса таких людей ressentiment в конце концов неизбежно окажется умнее, нежели какая-либо знатная раса; она и ум-то будет почитать в совершенно иной мере, именно, как первостепенное условие существования, тогда как ум у благородных людей слегка отдаёт тонким привкусом роскоши и рафинированности - как раз здесь он и отступает на задний план, освобождая место для полной уверенности в функционировании бессознательно управляющих инстинктов.
                   Такой человек одним рывком стряхивает с себя множество гадов, которые окапываются у других; только здесь и возможна, допустив, что это вообще возможно на земле, - настоящая "любовь к врагам своим". Как много уважения к своим врагам несёт в себе благородный человек! - а такое уважение и оказывается уже мостом к любви... Он даже требует себе своего врага, в качестве собственного знака отличия; он и не выносит иного врага, кроме такого, в котором нечего презирать и есть очень много что уважать! Представьте же теперь себе "врага", каким измышляет его человек ressentiment, - и именно к этому сведётся его деяние, его творчество: он измышляет "злого врага", "злого" как раз в качестве основного понятия, исходя из которого и как послеобраз и антипод которого он выдумывает и "доброго" - самого себя!..
                   Моральное чувство в Европе в настоящее время настолько же тонко, зрело, многообразно, восприимчиво, рафинировано, насколько относящаяся к нему «наука морали» еще молода, зачаточна, неуклюжа и простовата, - интересный контраст, который становится порой даже видимым, воплощаясь в лице какого-нибудь моралиста. Уже слова «наука морали», если принять во внимание то, что ими обозначается, слишком кичливы и противны хорошему вкусу, всегда склонному к более скромным словам...
                  Мы нашли, что во всех главных моральных суждениях Европа и те страны, где господствует европейское влияние, достигли полного согласия: в Европе очевидно знают то, что казалось неизвестным Сократу и чему некогда обещал научить знаменитый древний Змий, - в Европе «знают» нынче, что значит добро и зло. И как бы резко и неприятно для слуха это ни звучало, мы все же повторяем: то, что в данном случае мнит себя знающим, что само себя прославляет своей похвалой и порицанием, само себя называет добрым, есть инстинкт стадного животного человека, - инстинкт, прорвавшийся сквозь другие инстинкты, достигший над ними перевеса, преобладания и все усиливающийся в этом отношении по мере роста физиологического сглаживания различий между особями, симптомом чего он и является. Мораль в Европе есть нынче мораль стадных животных: это, стало быть, на наш взгляд, только один вид человеческой морали, кроме которого, до которого и после которого возможны или должны быть возможны многие другие, прежде всего высшие, морали. Но эта мораль защищается всеми силами против такой «возможности», против такого «должны быть»; непреклонная и упорная, она твердит: «я - сама мораль, и ничто, кроме меня, не есть мораль!»… - С помощью религии, которая всегда была к услугам возвышеннейших стадных вожделений и льстила им, дело дошло даже до того, что и в политических, и в общественных установлениях мы видим все более явное выражение этой морали: демократическое движение наследует христианскому. .
                Ну, а наполненные диалектической логикой выступления и, что важнее, поступки Премьер-министра? Если чего-то нет, значит это есть, а если что-то есть и валится изо всех дыр, значит, этого нет, потому что оно скоро закончится. Либо те, кто это замечают - умрут. Разве это не замечательный пример ницшеанской воли к власти, воплощенной?
                Требовать от силы, чтобы она не проявляла себя как сила, чтобы она не была желанием возобладания, желанием усмирения, желанием господства, жаждою врагов, сопротивлений и триумфов, столь же бессмысленно, как требовать от слабости, чтобы она проявляла себя как сила. Некий квантум силы является таким же квантумом порыва, воли, действования – более того, он и есть не что иное, как само это побуждение, желание, действование, и лишь вследствие языкового обольщения (и окаменевших в нем коренных заблуждений разума), которое по недоразумению понимает всякое действование как нечто обусловленное действующим, “субъектом”, может это представляться иначе.
               Я употребил слово “государство”; нетрудно понять, кто подразумевается под этим – какая-то стая белокурых хищников, раса покорителей и господ, которая, обладая военной организованностью и организаторской способностью, без малейших колебаний налагала свои страшные лапы на, должно быть, чудовищно превосходящее ее по численности, но все еще бесформенное, все еще бродяжное население. Так вот и затевается “государство” на земле: я думаю, что томные грезы, возводящие его начало к “договору”, отжили уже свой век. Кто может повелевать, кто по природе является “господином”, кто предстает насильником в поступках и жестах – какое ему дело до договоров! Такие существа не подотчетны; они появляются, как судьба, беспричинно, безрассудно, бесцеременно, безоговорочно, они есть, как есть молния, слишком ужасные, слишком внезапные, слишком убедительные, слишком “иные”, чтобы можно было их даже ненавидеть. Их дело – инстинктивное созидание форм, штамповка форм; они суть самые подневольные, самые непредумышленные художники из когда-либо существовавших – там, где они появляются, возникает в скором времени нечто новое, творение власти, которое живет, части и функции которого разграничены и соотнесены, в котором вообще нет места тому, что не было бы предварительно “всмыслено” в структуру целого. Им неведомо, что есть вина, что ответственность, что оглядка этим прирожденным организаторам; их превозмогает тот ужасный эгоизм художника, который видится бронзой и наперед чувствует себя бессрочно оправданным в своем “творении”, как мать в своем ребенке. Не в них произросла “нечистая совесть”, это понятно с самого начала, - но она не выросла бы без них, эта уродливая опухоль; ее и не было бы вовсе, если бы под тяжестью их молота, их артистического насилия из мира, по крайней мере из поля зрения, не исчез и не стал, так сказать, латентным некий чудовищный квантум свободы. Это насильственно подавленный инстинкт свободы – как мы поняли уже, - это вытесненный, выставленный, изнутри запертый и в конце концов лишь в самом себе разряжающийся и изливающийся инстинкт свободы: вот чем только и была вначале нечистая совесть..
               Вывод же из нашего с Фридрихом диалога такой: кто хочет жить и работать в Украине, тому будет весьма полезно ознакомиться с работами Фридриха Ницше, а также - с памятниками эллинской культуры, вроде "Пелопонесских войн", "Жизни 12 цезарей", "Записок о галльской войне" и пр. Если б я был Самый Главный Министр Образования, то все эти книжки давно стали бы частью школьной программы, а портреты Фукидида, Сократа, Исуса Христа и других борцов за особождение человечества украсили бы все без исключения публичные здания. При этом, что любопытно, я не чувствую никого "преклонения" перед античными персонажами. Наоборот. Ведь я то - жив, а они - мертвы.